Размер шрифта:
Цветовая схема:
Изображения
Версия для слабовидящих

Службы

Из фронтовой записной книжки моего деда…

Мокроносова Николая Николаевича,

участника Великой Отечественной войны,

Материалы из личного архива Савиной Натальи Владимировны,

медицинской сестры кабинета трансфузиологии.

…9-го ноября 1942-го года всех нас рассортировали по частями отправили на передовую. Я попал в минроту на должность старшины. Явился к командиру минроты, был младший лейтенант, сибиряк из Новосибирска. Познакомились с ним, поговорили, и я ушел в землянку. В ней было солдат полно, некуда шагнуть. Я примостился у дверей, и сижа до утра пробыл. По утру командир собрал всех минометчиков, и их было 62, и объявил, что это будет наш старшина роты. С минометом я был не знаком, первым долгом стал изучать. По первоначалу минометов было всего 6 штук, а мин не лишка, но после вооружения стали подкидывать, так что на каждого 3-го человека – миномет, а мин навалом. Ребята говорят: «Видимо, готовят в наступление». Расположены были в горах, да холмы и кустарник, а дальше небольшая речка, за ней луг и лес. Там стояли немцы. Но где, нашим, видимо, не было известно. И вот 24-го ноября под вечер, из штаба дивизии пришли двое с автоматами и гранатами. Из них один -  старший сержант. Зашли к командиру роты, что-то посовещались. Он вызвал меня и еще одного, и говорит: «С этими товарищами пойдете в разведку. Выложите свои книжки и документы, и деньги. Все оставьте здесь». Вчетвером пошли.

Вечерело. Надвигалась темнота. Немного отойдя от своей линии, присяли к кусту, и сержант объяснил задачу и предупредил, чтоб без боя не стрелять, пока не будет угрожать крайней опасностью. Пробираться приходилось ползком. Интервал держали друг от друга метров 20. Уже были видны фашистские дзоты, по-видимому, пулеметные гнезда. Вдруг, взрыв. Один товарищ напоролся на мину, сразу до смерти. Фашисты открыли огонь из минометов и пулеметов, да так, что курочке клюнуть негде было. Все заволокло землей и дымом. Около меня разорвалась мина, и вышибло меня из сознания. Двое невредимых поволокли к себе убитого. Когда я очнулся, хотел приподняться, но нога не владеет. Канонада утихла. Я сял, смотрю, голенище и брюки разорваны и все в крови, но боли не чувствую. Взял бинт и завязал, попробовал ползти, но очутилась сильная боль, и сил не стало. «Но,- думаю,- попал». Пришлось терпеть и молчать. Длилось, наверно, не меньше часа. Слышу, шорох. Думаю, наверно, фрицы подкрадываются. Затем слышу тихий голос: «Ползи сюда». Я ответил, что не могу, сил нет. Смотрю, а наш санинструктор Юрченко и второй уцелевший наш товарищ из разведки подползли ко мне и поволокли. Когда притащили в расположение роты, Юрченко бинтами обмотал ногу, затем положили на санки и двое бойцов потащили в медпункт 4-го отдела, прямо по кочкам по пенькам, только голова трясется, а они выговаривают: «Молчи. Тихо». Медпункт был в глубокой землянке. Занесли, положили на стол, а сами вернулись в часть. Я попрощался с Юрченко и отдал ему полевую сумку, изготовленную еще дома. Медработник посмотрел и говорит: «Разбинтовывать не станем.» Тут  старший лейтенант вызывает бойца, что-то шепнул ему, тот уходит и быстро является с полулитром водки, разливают по стаканам и подают мне. Я отказался, говорю: «Непьющий, и прошу вас выпить за меня, за мою судьбу.» Они высушили и лейтенант говорит: «Всечас отправим тебя на лошади в санбат». Санбат был не так далеко, в непроходимом ельнике палатка натянута. Положили меня на стол и только приготовились обрабатывать ногу, загудела сирена «тревога». Весь медперсонал убежал в убежище, огонь загасили. Слышу, воют неприятельские бомбардировщики. Наверно, всечас будет конец моей жизни и мучению. Но пролетели дальше в тыл. Когда дали  «отбой», смотрю, медработники, как крольчата, выскакивают из норы, зажгли огонь и принялись обрабатывать ногу. Врач хирург осмотрел. Я просил, чтоб отняли, но он не согласился, говорит: «Хоть плохая будет нога, но своя».

После обработки наложили шину, и сразу отправили в госпиталь в селе Моисеево, и положили в школу. Население было эвакуировано. Навалили тут нас, что негде было пройти, и вот которые ходящие, вставали прямо на нас. Через сутки стали растаскивать по домам, обслуживали солдатки. Когда затащили меня в сени, смотрю, лежит мертвый. Они говорят: «Вот этот освободил тебе место».

Находился я тут до 10-го декабря. Никакого лечения, даже и перевязки не было, поднялась температура, аппетита нет, обессилел. По-видимому, навалено нас было очень много, и медики не успевали, и дальше перебрасывать невозможно было. Только 10-го декабря самолетом перебросили в город Осташково, где перегрузили на подводы. Вечерело. Сильный мороз, вьюга, ветер воет со свистом. На санях площадки, ложили по три  человека, одели ватными одеялами и привязали веревками, чтоб не растерять. От аэродрома до госпиталя километра три, дорогу всю перемело. Идущие по обочинам, женщины, видя эту процессию, плачут, выговаривая: «Миленькие солдатики, как страдают.» Госпиталь находился в училище, 2-х этажное здание, внизу санпропускник. Затащили в него  для санобработки, холодище, пар, ничего не видно. Кого помоют, другого оботрут мокрой тряпкой, сменят белье и на перевязку. После, затащили во второй этаж, всего трясет, только зубы чакают. Одели двумя одеялами и дали грелку. Рамы все повыбиты и заставлены соломенными матами. Лежал больше недели, обессилел до того, что не мог шевелить пальцами рук. Ничего не ел, окромя компота, да сахара. 17-го декабря по железной дороге в товарнике перебросили в Вышний Волочек. Госпиталь был около станции. Перетаскали, пропустили через санпропускник, сменили белье и произвели перевязку, но температура не спадает, аппетита нет, что бы ни предложили, от всего отказывался. Питался исключительно клюквенным морсом и сахаром. Морс приносила няня, а я ей отдавал табак. 25-го декабря после перевязки подходит врач, женщина солидная, и вежливо говорит: «Вам ногу надо отнять, она вся почернела, как уголь, подступила гангрена и вы с ней помрете. Подумайте и давайте согласие. Через полчаса я приду». Я ей сказал, что слишком слаб, не вынести.

 –  Постараемся спасти, - и пошла. Через три койки от меня лежал земляк из деревни Малая Арамашка. Он разговор, видимо, слышал, подходит ко мне и говорит: «Соглашайся. Перенесешь, останешься жив.» Я попросил его записать мой домашний адрес: « Если не вернусь, сообщи письмом жене».

 –  Об этом не беспокойся, обязательно сообщу.

Вижу, подходит врач: «Ну, как? Решили?» «Да!» – ответил я. Она повернулась и вышла из палаты. Сразу подошли с насилками 2 здоровяка, сгребли меня не честно, но хвально и потащили в операционную, положили на стол, там уже все наготове. Накинули маску и говорят: «Дыши глубже и сильнее». А ногу уже  подымают кверху, разбинтовывают, я реву, больно, и, вдруг,  наркоз удяряет в голову, становлюсь без сознания. Проснулся уже в палате на той же койке. Возле меня сидит медсестра, тихо и нежно пошлепывает по щекам. Я открыл глаза.

 – Что, выспался? – говорит мне, - Крепко спал.

Сама встает, выносит пожелания быстрого выздоровления и уходит.Я после этого долгое время лежал, в голове нет соображения, в глазах мутно. Когда вошел в полное чувство, взглянул на земляка. Он показывает, приложивши руку к своей ноге, дескать, отрезали. Протянувши на силу свою руку к ноге, пощупал. «Ноги нет…» Сердце забилось, полились слезы. Подходит сестра, ставит укол, и я заснул. После первой перевязки, каковая была через 5 суток, температура стала спадать, и стал понемногу кушать, но морс клюквенный пил, и врач говорил, что это полезно, употребляй. Во время первой перевязки от сильной боли пришлось пореветь, хватаясь за волосы на голове. Присохший бинт не поддавался даже отмачиванию. Вены тянуло так, что в голове трещало. Были периоды, становился без сознания. Последующие были почти безболезненные. Находясь в этом госпитале до 10-го января 1943-го года, написал жене письмо, что после выздоровления буду дома, но про ногу не сообщал. В тот же день эвакуировали в г. Череповец по  железной дороге в товарнике. По прибытию на станцию, всех раненых разгружали из вагонов в вокзал. Разгрузку производили девчата, молодые, здоровые, из какого-то учебного заведения. Я на заднице подполз к выходу, подскочила девчура, ростом невеличка, коренастенькая и говорит  : «Товарищ боец, давайте, я Вас отнесу».Я ей в ответ: «Да, что Вы! Вам будет тяжело и Вы бросите меня». «Не бойтесь, не брошу. Беритесь руками за шею, держитесь крепко». Подвертывается спиной. Но, думаю, что будет. Медлить нельзя, налетят стервятники, разбомбят. Имаюсь, она берет за здоровую ногу и на спине поперла меня бегом, только голова трясется. Внесла в вокзал, положила на топчан. Я говорю ей: « Ну, спасибо тебе, дочка. Прокатила ты меня.» Она в ответ: «Желаю быстрого выздоровления!» Сама повертывается и бегом  за  следующим. В этом госпитале пробыл до 11-го февраля, не однажды писал домой письма, но без адреса, так как были слухи, что перебросят дальше в тыл. Из Череповца перебросили в Вологду, и весь санпоезд направили на Свердловск, так как Вологда ни одного раненого не приняла. В Свердловск прибыли 19-го февраля. Тут всех свердловчан оставили, а санпоезд ушел дальше на Восток. Направлены были в госпиталь №1071, каковой находился по улице 8-го Марта, 34. Сообщил семье домой адрес, и прописал, что буду находиться до полного выздоровления. Нога стала заживать, питание было вполне удовлетворительное и лечение тоже. Обслуживали врачи, медсестра, няни, все относились вежливо и сознательно. Вдруг в палату после обеда  приходит медсестра и сообщает мне, что Вас приехала навещать жена. Это было 18-го марта 1943-го года. Я одел халат, встал на костыли и пошел. Она находилась в нижнем этаже, в коридоре на диване. Спуститься помогли товарищи, так как я по ступенькам еще ни разу не спускался.

Увидав жену, я пришел в восторг и было радостно, что еще пришлось увидеться.Но она сначала, видимо, не заметила, что я без ноги. Подошедши к ней, я присял на диван. Она увидела, что ноги нет. Оба бросились в слезы. Свидания были коротки. Наступил вечер. Посидели, поговорили. Она рассказала про здоровье детей, и, получивши от неë все привезенное, мне приказали возвращаться на место, а ей разрешили переночевать тут. А на следующую ночь ее увела на квартиру к себе няня. Вернувшись в палату, товарищи говорят: «Что-то быстро. Наверно, отказалась от тебя, потому что некоторые жены так проделывали». «Да, вроде, нет! Что дальше будет…»

Поделился с ними кое-чем привезенным. Один украинец был без обеих ног, и говорит: «Вот меня наверняка не возьмет…», –  и заплакал. Еще раз и неожиданно жена показала свою доброту и уважение. Не так-то было легко приехать , по железной дороге проезд был запрещен, только по пропускам. На обратный путь ей дали справку, по которой она покупала билет по железной дороге. Находясь тут в госпитале, я хорошо поправился, потому что лечение и уход, питание было весьма хорошее. Но рана на конце культи, то заживет, то снова откроется, был на средине культи небольшой свищ. 29-го июня произвели реампутацию, еще отрезали и подогнули кожу. Получилось удачно. Через месяц рана зажила, и 24-го июля 1943-го года выписали домой, 2-я группа инвалидности. Следует отметить чуткое и сознательное отношение палатного врача Валентины Евгеньевны Королевой, хирурга  Манаила Симоновича Левинсона и весь медперсонал, вплоть до нянечек. Был среди нас москвич, некто Солоухин Ваня, свердловчанин Куваев Степан, лежали в одном ряду.

Прибыл я домой 25-го июля 1943-го года, пожизненно награжденным двумя наградами: костыли и протез. На этом закончил В.О.В., но все, что приходилось там видеть и переживать, до самой смерти будет в моей памяти…..

           
         
  Жена    с женой    разговор с сыном